По витринам огонь

То же самое вполне касается и других "статусных" мест, которыми так обогатилась наша жизнь: казино, ресторанов, салонов "мобильной связи". Честно говоря, я вовсе не страдаю от дефицита азартных игр и стриптиза, но мой страх, увы, простирается намного дальше законных вотчин "нового русского" образа жизни. Не меньше переживаний мне доставляет посещение таких, по идее, безобидных мест, как магазины, которые призваны быть храмами человеколюбия и абсолютного комфорта. Иначе как они собираются заставить меня расстаться с моими деньгами?..

Русский человек и сфера торговли – это тема для романа или, как минимум, повести. Уж слишком многое успело случиться в наших отношениях за последнее десятилетие. Изменилась страна, изменились мы, изменились магазины, в которые мы ходим. Но мы так и не стали ближе. Пусть между полупустым гастрономом образца 80-го года и сегодняшним супермаркетом, трещащим по швам от соков и йогуртов, лежит пропасть – наши отношения с магазинами по-прежнему полны совершенно ненужных драм и разочарований. К сожалению, даже в опьянении товарного изобилия нам со сферой торговли так и не удалось заключить перемирия. В какие-то магазины заходить противно, в какие-то – страшно, в какие-то – скучно, так что эпоха спокойствия и добрососедства для русского покупателя пока остается утопией. Где же ты, розничный рай? Молчит, не дает ответа...

Надо сказать, становление русского торгового бизнеса поначалу прошло мимо меня. Зеркальные витрины, автоматические двери, видеокамеры, охранники, тотальное самообслуживание – эти непременные атрибуты потребительского благополучия в свете моих интеллигентно-низких личных доходов казались каким-то неожиданным курьезом – как ребенок с двумя головами: интересно, но трогать не хочется.

Однако время шло, нижнее белье и верхняя одежда снашивались, а с появлением денег вернулись и мои здоровые товарные аппетиты. К счастью, прежде чем кинуть меня в объятия родных бутиков, судьба обеспечила мне маленький буфер и дала возможность приобщиться к прелестям качественных английских трусов и маек на их исконной родине.

Запад, как известно, русского человека разлагает: выходя с покупками из очередного лондонского пассажа, я, самонадеянное дитя, возомнил, что с любым "настоящим магазином", набитым чудесными вещами, я теперь вполне на “ты". И по возвращении в Москву моя голова стала сама собой поворачиваться в сторону аккуратных рядов часов, галстуков, курток и дизайнерских маек, скрытых за блеском витринных стекол.

Мое благодушное настроение поспешили развеять наиболее деликатные из моих знакомых. В основном это люди творческих профессий, которые в перестроечных бурях сохранили известную чувствительность к окружающей жизни и которым было что потратить. Они уже пробовали заходить в новые русские магазины с тем же равнодушием, с которым совершали покупки в Париже, Риме, Берлине. Однако приятная скука моментально таяла в струе адреналина, и все разбуженные социальные инстинкты начинали хором гудеть: тебя здесь не ждали, тебя здесь не любят, тебя сейчас съедят.

Разных людей, надо сказать, расстраивали разные вещи. Кто-то жаловался на свинцовые взгляды охранников, которые "пасут” клиента до того навязчиво, что хочется дать им карамельку, чтобы отвлеклись и немножко развеялись. Такое положение дел казалось особенно обидным хорошеньким молодым девушкам: "Широк в плечах, вооружен большой базукой, смотрит внимательно, подходит близко, только что в затылок не дышит, но шансов-то никаких! Я пробовала!"

Других коробило от изумительного шовинизма продавцов, который невозможно объяснить ни голодным детством, ни гормональным дисбалансом, ни природной глупостью. Одна из моих знакомых с недоумением вспоминала: "Да, я была в вязаной ушанке. Так что же, если февраль и снег идет, то мне и золотых колец не покупать?" В тот зимний вечер у нее были деньги. И было острое желание оставить их в теплом, ярко освещенном ювелирном магазине. Было, но после слов: "У нас очень дорогие изделия" – с акцентами, вбитыми девонькой-приказчицей в каждую гласную, оно совершенно пропало. Эта зимняя сказка, впрочем, окончилась хорошо. На непотраченные деньги моя знакомая лишний раз съездила к любимому в Европу (он там работает).

Когда чужим историям стало тесно в моей голове, я сам начал отрывать взор от прилавков и заглядывать в глаза продавщицам и охранникам. И в самом деле, мое отражение неизменно тонуло все в том же рафинированном презрении к клиенту, которое настоялось как коньяк. Сначала я просто нервно содрогался и шептал: "Почему?" А потом пришел он - страх дорогих магазинов.

"Дешевый дамский всхлип, – скажут многие. – Боишься дорогих магазинов – ходи в недорогие!" Ходил бы, да их ведь нету! Теоретически в классовом обществе, которым так торопилась стать Россия, магазины должны быть разными. Однако сегодняшняя российская торговля до того поляризована, что между крайностями не осталось почти ничего.

Диапазон колеблется от оптовых рынков – ужасающих гибридов восточного базара и западной меркантильности – до пресловутых бутиков, где вместе с парой фасонных башмаков ручной работы тебе продадут щедрую порцию высокомерия. Все, что посередине, как правило, комбинация худших черт и тех и других. Конечно, приятно осознавать, что и нищим, и богатым есть где получить свою долю магазинной терапии (шоппинг – модное на Западе средство психологического оздоровления).

Бедным – от возможности выгадать двадцать копеек на литре молока после двухчасового брожения от палатки к палатке. Богатым – от возможности потратить больше не сходя с места. Но что делать среднему покупателю, у которого есть лишние двадцать копеек, но нет лишней тысячи долларов? Ответ неутешителен: выбирать из того, что есть, и терпеть, терпеть...

Итак, если вы голодны и раздеты, но сильны духом – идите в супермаркеты и бутики. Идите, но не забывайте: шикарные магазины в России – царство дорогих иллюзий, болезненной атмосферы, отравленной подозрительностью и уязвленным приказчицким самолюбием, обостренных социальных конфликтов и того, что англичане называют attitude. Буквально это слово означает "отношение" и обычно требует соответствующих предикатов. Но если употребить его без всяких пояснений, оно как раз и будет означать то ненужное, нелепое и ничем не оправданное высокомерие, смешанное с презрением, которое так отвратительно и так комично в любом продавце.

Естественно, для западной торговли "продавец с отношением" – враг номер один. С ним борются, как с колорадским жуком. И весьма успешно. Однако в России своя постановка вопроса. И ее не всегда легко уловить. Все, что успеваешь заметить в наших дорогих магазинах, пока не выскакиваешь на свежий воздух, – вызывающую молодость продавцов и продавщиц, их едва скрываемую наглость и раздраженную торопливую усталость. Конечно, мальчику в галстуке должно быть тошно в сотый раз оформлять покупку чужого шикарного автомобиля, а девочке – развешивать по местам эксклюзивные тряпки и брызгать в пространство дорогими духами. Конечно, тяжело любить клиента, когда тебя раздирают совершенно противоположные чувства: желание продать подороже и пролетарская ненависть к тому, кто может за это заплатить. Я все это могу понять. Но кто, наконец, попытается понять меня – пугливого покупателя, на котором трудно заработать миллион долларов?

В какой-то момент я подумал, что отвращение к шикарным магазинам – вещь благоприобретенная, а значит, она со мной не навсегда. Мои иллюзии разбились о трикотажную футболку с воротником "поло", которую я разглядывал в гулкой секции с громким именем в сверкающем торговом центре. Вокруг было пусто и тихо, а на ценнике стояла цифра 179. "Рублей?" – спросил я с надеждой. "Условных единиц, – ответила девушка, окинув меня взглядом энтомолога, разлюбившего насекомых. – На ценнике все написано". У нее был совершенно равнодушный голос. А я вспомнил Киплинга: "Мы с тобой одной крови – ты и я". Вот только одной ли? И я вновь вздрогнула...